«Подвижность позвоночника сократилась более чем на 50 %, так что невозможно было согнуть спину»

Мне 23 года и у меня сколиоз первой степени — небольшое искривление осанки, которое есть у большинства людей. Но так было не всегда. 



Десять лет назад я оказалась с диагнозом «сколиоз третьей степени»: череда событий и действий врачей привела к тому, что мой позвоночник искривился на 40 градусов, а смещение внутренних органов угрожало ещё более серьёзными проблемами. Тогда за меня всё решила мама: врачи велели оперировать, нужно было только дождаться квоты — на 2007 год одна только металлоконструкция для операции стоила более 100 тысяч рублей — и сдать кучу анализов. В больнице у меня был чудесный лечащий врач и хирург. Доктора очень любят шутить, особенно в детских отделениях — это помогает расслабиться и настроиться на более оптимистичный лад. Правда, мне всё равно было страшно, но назад пути уже не было. В операционной после подключения капельницы попросили сосчитать до десяти; кажется, я успела сосчитать до четырёх или пяти и после уже ничего не помню.

Когда проснулась в реанимации, не могла пошевелиться. В палате я была не одна: рядом лежали дети после операций и пищали аппараты. Мне рассказывали, что когда я очнулась, то говорила, какие все вокруг красивые и как я их люблю, а мальчик с соседней койки при пробуждении начал драться с медперсоналом — все реагируют по-разному. Такая операция длится часов пять: спину разрезают вдоль от шеи до копчика и по всей длине позвоночного столба вживляют эндокорректор — конструкцию, которая поддерживает спину в правильном положении и не даёт согнуться в какую-либо сторону.

В детстве идиопатический сколиоз проявляется у мальчиков и девочек одинаково часто. Но в подростковом возрасте у девочек сколиоз прогрессирует в 5–8 раз чаще и чаще требует лечения. Примерно в 30 % случаев у подростков, болеющих сколиозом, в семье также наблюдаются случаи сколиоза. 

Пролежала я в реанимации под сильными обезболивающими несколько дней. Было больно и страшно, я раз сто жалела, что согласилась на это, но потом взяла себя в руки. Каждый день приходили врачи, проверяли чувствительность ног и брали кровь. Все пальцы у меня были исколоты по несколько раз, но так было нужно, и я терпела. Только через неделю смогла встать с кровати. Было немного странно: я стала выше — рост увеличился со 169 до 175 сантиметров. Голова с непривычки кружилась. Нельзя было сидеть месяц, чтобы не было давления на спину. Подвижность позвоночника сократилась более чем на 50 %, так что невозможно было согнуть спину. Ещё мне запретили поднимать тяжести. На восстановление после операции ушло около трёх месяцев.

Первое время после операции я злилась на весь мир, не могла принять, что это произошло именно со мной, а не с кем
-то другим. Было обидно, что я должна проходить через это, в то время как сверстники жили обычной жизнью, занимались спортом и не знали таких проблем. Я, наверное, завидовала им, но позже стала себя одёргивать, говорила себе, что другие не виноваты в моих проблемах. Скорее всего, сказывался переходный возраст, и, наверное, моё поведение не особенно отличалось от поведения ровесников. Я не особенная. Я не хуже других. Многие живут с куда большими недугами. Я смогла принять себя такой, как есть, и старалась не отделять себя от других. Не хочется чувствовать себя каким-то отличным от других, нуждающимся человеком.

Пришлось забыть о мечте стать бортпроводницей: таких, как я, не берут в авиацию

Все девочки в школьном возрасте переживают из-за внешности, и я не исключение. Комплексы из-за осанки, естественно, были, особенно я переживала, если кто-нибудь замечал осанку и начинал задавать вопросы. Я всегда отшучивалась, но и тайны из этого не делала. Многие знали, в чём дело, и относились к этому нормально. Отношения с одноклассниками были довольно хорошими; меня мало что отличало от остальных, разве что я была освобождена от физкультуры с четвёртого класса. Так как я с малых лет знала свой диагноз, то избегала опасных для здоровья увлечений. Исключением стала спортивная стрельба — от неё я отказалась, когда поняла, что ружьё стало слишком тяжёлым для меня. 

Лечилась я с детства: сколиоз первой степени мне диагностировали, когда мне было 10–11 лет. Два раза в год по 1–3 месяца я проводила в загородном стационаре детской больницы имени Т.С.Зацепина под Дмитровом. Там лечились дети 4–18 лет, а атмосфера больше смахивала на оздоровительный лагерь. К 12 годам сколиоз начал развиваться очень быстро. Мама очень переживала и начала водить меня к мануальному терапевту, посещения которого были безумно дорогими: доктор начинал говорить со мной только после того, как видел условные единицы у себя на столе. Ходила я к нему месяца два-три, и после его лечения болезнь развилась до третьей степени.

Мне пришлось забыть о мечте детства — стать бортпроводницей: таких, как я, не берут в авиацию. Позже я пошла учиться на менеджера, параллельно работала консультантом в магазинах одежды,  чтобы платить за учёбу, по 12 часов в день проводила на ногах и очень уставала от такого режима.

Сколиозы бывают врожденными (они обусловлены врождённой деформацией позвоночника) и приобретёнными — возникающими вследствие других заболеваний или травм. В 80 % случаев причина сколиоза неизвестна — такие сколиозы называют идиопатическими. В 2007 году, по итогам 10-летнего исследования, учёные обнаружили, что определённые вариации гена CHD7 делают человека более предрасположенным к сколиозу. Как именно ген влияет на предрасположенность к сколиозу, неизвестно.

Со временем, уже после того, как все швы зажили, я стала замечать, что спина поскрипывает и вся в синяках. Врачи говорили, что это пройдёт и не стоит придавать этому значения. Но синяки оставались годами, со временем появилась опухлость в нижней части спины. Я всегда чувствовала небольшой дискомфорт в этой области, а спустя восемь лет после операции, когда мне был 21 год, стала ощущать резкую боль. Было сложно ходить, я передвигалась очень медленно. Однажды не доехала до работы, кое-ка